В Тарусе Борисовым-Мусатовым был создан эскиз фресковой композиции «Реквием». Смерть близкого друга, жены В.К.Станюковича — Надежды Юрьевны Станюкович, стала темой «Реквиема».

«Я и Елена Владимировна (жена Борисова-Мусатова.— М.Д.) убиты её смертью. Она болела всё лето, и несмотря на все наши усилия её спасти, ничто не помогло. Расстроен сам и теперь нездоров, сижу в Тарусе на даче и отдыхаю. Я уж не говорю, как я несчастлив потерять такого друга, как Н.Ю.» «Нездоров»,— пишет он. «Смертельно болен»,— можем добавить мы теперь: жить ему оставалось около месяца.

Реквием, надгробный хор... Тут название — не просто метафора. Или другие — «Осенняя песня», тоже созданная в Тарусе (та самая, о которой писал Паустовский), «Летняя мелодия» в цикле фресок «Времена года».

Здесь не метафоры. Художник в прямом смысле искал совпадений в эстетическом воздействии живописи и музыки. Искал соответствия краски и звука, музыкального и живописного фона, ритмических и мелодических разработок основной темы. «Бесконечная мелодия, которую нашел Вагнер в музыке, есть и в живописи,— писал он А.Бенуа в то самое время, когда работал над «Реквиемом».— Эта мелодия есть в меланхолиях северных пейзажей у Грига, в песнях средневековых трубадуров и романтизме нашей родной русской тургеневщины. Во фресках этот лейтмотив — бесконечная, монотонная, бесстрастная, без углов линия. Мне так чудится, а выразить это можно не в эскизах, а только на больших пространствах, на стенах. Будет ли это когда-нибудь?»

Подобные искания не были, как известно, единичным явлением в искусстве начала века.

Таруса стала для Борисова-Мусатова прибежищем, где можно было укрыться от бурных событий русской действительности,— ведь это был 1905 год. Здесь ничто не мешало ему уйти в свой ирреальный мир.

«Теперь я в Тарусе. В глуши. На пустынном берегу Оки. И отрезан от всего мира. Живу в мире грез и фантазий среди березовых рощ... Вы думаете, я скучаю? Нет. У меня времени не хватает каждый день, хотя я сижу дома... Я создал себе свою жизнь. Как-то странно — такая тишина среди всеобщего смятения. Какие-то надежды, какие-то ужасы долетают до меня. Какие-то дороги забастовали. Нет ни писем, ни газет. Одни догадки, одни слухи. А мне чудится, что эти милые березки вновь переживают те блаженные времена наших бабушек, когда ездили в Москву с толпою челяди, в возке, гужем, недели две, по заросшим колеям проселочных дорог».

Этот отрывок — из письма А.Бенуа 9 октября 1905 года.

25 октября Виктор Эльпидифорович почувствовал себя бодрее. Взял лодку, куда-то уплыл по Оке. Сразу после возвращения, вечером,— новый приступ болезни.

К утру он умер.

В 1910 году другом Борисова-Мусатова, А.Т.Матвеевым, был создан памятник для могилы художника — каменная плита и на ней фигура лежащего на спине мальчика. «Уснувшим мальчиком» называют чаще всего этот памятник. Нет, для этого фигура слишком безжизненна... Утонувший мальчик! Говорят, скульптор использовал то ли легенду, то ли действительный случай: однажды Борисов-Мусатов вытащил из воды тело тонущего мальчика, но ребёнка так и не удалось вернуть к жизни. «...жил он — бедный, больной, грустный и несчастный. К чему, зачем? Ведь он не мог воскресить той жизни, о которой грезил, и не мог сделаться соучастником иного бытия? Он любил красоту и был маленьким уродом, он мечтал об умерших — и был живым. Смерть поняла нелепость такой жизни и унесла её»,— писал о судьбе художника один из первых биографов Борисова-Мусатова, Н.Н.Врангель.

С этим нельзя согласиться. Жизнь большого художника не может быть нелепой, а если мы почему-либо не сумели увидеть в ней для себя смысла — тут лишь наша вина. В подобных суждениях отражается пессимизм упрощенно-эстетского, декадентского восприятия жизни, а он способен лишь увести от истины.

Искусство Борисова-Мусатова оказало большое влияние на становление ряда художников, создавших в 1907 году объединение «Голубая роза», куда входили П.Кузнецов, Н.Крымов, А.Матвеев, М.Сарьян и другие.

Один из участников «Голубой розы», Н.Крымов, замечательный пейзажист, долгие годы (до середины 1950-х годов — до конца жизни) приезжал на лето в Тарусу и посвятил городу многие свои работы. Он жил в небольшом одноэтажном доме на улице К.Либкнехта (№ 29).

Познакомил Крымова с этими местами Василий Алексеевич Ватагин, который облюбовал Тарусу ещё в 1902 году. В 1914 году на окраине города (Пролетарская ул., 35), «на опушке березовой рощи, откуда открывался чудесный вид на Оку и на заокские холмистые дали», Ватагин построил для себя дом-мастерскую «по мотивам старой архитектуры Севера», как он сам определил стиль своей постройки.

Деревянный дом на каменном нижнем этаже первоначально был трехэтажным. В 1922 году верхний этаж был разобран, а материал использован для пристройки. Позднее в высокой, крытой гонтом кровле была устроена мансарда (1965). Несмотря на то, что дом невелик, его архитектура отличается богатством стилистических оттенков. Каменный низ с упрощенными наличниками и поясом поребрика придает ему облик рядовой городской застройки рубежа веков. Асимметрия пространственной композиции, крутые кровли с незначительным выносом карниза и контрастное сочетание больших квадратных окон с ровным срубом стен второго этажа указывают на определенное влияние архитектуры модерна. Желанный художнику колорит северного зодчества придает дому крутая наружная лестница-рундук с башенкой-крыльцом, на дверных полотнах которой по рисунку Ватагина выполнены стилизованные узорчатые жиковины (металлические полосы с петлями для навески двери).

Интерьеры дома также оформлены по эскизам художника. Сохранились стилизованная мебель и керамика, росписи по дереву и глине, созданные на сюжеты индийского эпоса. На эту же тему Ватагин выполнил декоративное панно, украшающее теперь его мастерскую.

При доме разбит сад, в котором разрослись посаженные художником берёзы, ели, пихты. Ватагин «населил» сад своими любимыми персонажами — каменными скульптурами «Мартышка» и «Горный баран».

Ватагин — основоположник анималистического жанра в русском советском искусстве. Хотя он пробовал силы и в других жанрах (писал, например, портреты и, конечно же, тарусские пейзажи), но главной его любовью всегда оставался мир зверей: художник не только рисовал их, но и лепил, вырубал из камня, вырезал из дерева и кости.

Жизнь любого художника интересна прежде всего волнующими его творческими проблемами и идеями.

Когда-то, увидев работы молодого Ватагина, Юон спросил его: «А где же искусство?» Вопрос был неожиданным. И подводит он к другому важному вопросу: а что есть искусство вообще? Является ли изображение животного искусством? Ватагин ответил на вопрос так: не всегда. Он начал разделять изображения зверей и птиц на анималистическое (свободно-субъективное) и зоологическое (объективно-иллюстративное), подчеркивая, что «научную иллюстрацию нельзя считать произведением искусства».

Кем же был сам Ватагин? Художником или иллюстратором? И тем и другим. Он болезненно воспринимал эту свою раздвоенность и в конце жизни, подводя ей итог, сожалел о разбросанности своих интересов, признавая, что работа иллюстратора во многом помешала его искусству.

Для искусства, для подлинного искусства, необходимо обращение к духовному миру человека. Ватагин сумел в своих произведениях — там, где он становился не иллюстратором, а художником,— выразить важную гуманистическую идею, которую сам он позднее сформулировал так: «Много необходимого получает и отнимает у животного человек, но он редко помнит и сознает, что животное не только кусок мяса или физическая сила, что в его руках живое существо, покорно переносящее насилие, глубоко чувствующее страдание и вместе с тем трепетно принимающее всякое доброе отношение к нему и отвечающее человеку чувством привязанности, чувством глубокой преданности, чувством любви.

...Анимализм в широком смысле, и, в частности, изображение животного, сыграет свою гуманную роль».

Прощаясь с Ватагиным, трудно удержаться ещё от одной обширной цитаты, где даётся описание Тарусы начала XX века:

«Таруса в начале 20 века была прелестным городком (2000 жителей) на берегу Оки и впадающей в нее речки Таруски среди почти не тронутой цивилизацией прекрасной природы...

Хороша была Таруса! Природа, то есть реки, леса и луга, непосредственно подступали к Тарусе и как-то незаметно переходили в её зеленые улицы с маленькими деревянными домиками. Несколько каменных купеческих домов было только в центре, да дом школы и стены бывшей тюрьмы на взгорье. Мощеных улиц, кроме центра, не было. Таруса вся утопала в яблоневых садах. Подъезжаешь к Тарусе — хоть город, как на ладошке, а его почти не видно из-за садовой зелени, только маяками видны собор и церковь на Воскресенской горке. А весной, когда цветут яблони, Таруса красуется, как невеста в подвенечном платье...

Тихий городок был Таруса — ни цивилизации, ни дачников в ней не было, жили спокойно и честно, все друг друга знали, и запоров на домах не было — палочку на входную скобу вставляли, чтобы знали, что хозяев дома нет. Знать, воровства не случалось...»

Как по-разному смотрят люди на мир! Вспоминается персонаж упомянутого несколько ранее очерка А.Толстого «Пути культуры» — служитель гостиницы, который говорил о той же Тарусе: «27 лет смотрю на эту площадь и ничего не вижу, кроме свинства». Пожалуй, подобные выводы зависят не столько от конкретной действительности, сколько от манеры мышления и видения у разных людей, от способности замечать что-то одно и закрывать глаза на всё иное.

«До революции все маленькие города было принято считать захолустьем, где жизнь течет скудно и сонно... Всё это болтовня,— писал К.Г.Паустовский, имея в виду прежде всего Тарусу.— Городок хорош своими людьми — талантливыми и неожиданными, трудолюбивыми и острыми на язык. Я просто перечислю несколько жителей этого городка, и станет ясно, что слова о захолустье не выдерживают критики». И дело здесь вовсе не во времени, многое изменившем в жизни, вернее, не только в нём.

«Если бы были живы такие писатели, как Лесков или Мельников-Печерский, то городок на Оке дал бы им богатую пищу для рассказов о простом и замечательном русском человеке».

Таким видением обладал и сам Паустовский. Его взгляд был направлен прежде всего на доброе и прекрасное. Под пером Паустовского всё дурное предстает временным, необязательным и малоинтересным. Однако доброта писателя — вовсе не добренькое празднодушие. Со страстным гневом написано его «Письмо из Тарусы», обличавшее тупых к красоте чиновников. С гневом, но не со злобой и мелочной пустобранью.

Творческие создания писателей, подобных Паустовскому, направлены на совершенствование нашего поэтического видения мира. В сущности, красота не существует сама по себе — она создаётся в процессе эстетического освоения мира человеком. Современное представление об идеале и красоте русской природы не существовало вечно, оно возникло сравнительно недавно — в начале прошлого века.

Эту красоту открыл и запечатлел для нас Пушкин, а затем — Лермонтов, Тургенев, Фет, Левитан... и многие, многие художники-творцы. Она создаётся и совершенствуется и по сей день — и нет предела этому совершенствованию. Паустовский — один из таких творцов. В числе его созданий — Ильинский омут в окрестностях Тарусы, существовавший на земле, вероятно, с незапамятных времен.

«Одно из неизвестных, но действительно великих мест в нашей природе находится всего в десяти километрах от бревенчатого дома, где я живу каждое лето.

Я думаю, что слово «великий» применимо не только к событиям и людям, но и к некоторым местностям нашей страны, России...

То место, о котором я хочу рассказать, называется скромно, как и многие великолепные места в России: Ильинский омут...

Оно не связано ни с какими историческими событиями или знаменитыми людьми, а просто выражает сущность русской природы. В этом отношении оно, как принято говорить, «типично» и даже «классично».

Такие места действуют на сердце с неотразимой силой. Если бы не опасение, что меня изругают за слащавость, я сказал бы об этих местах, что они благостны, успокоительны и что в них есть нечто священное».

Паустовский — один из своеобразнейших писателей в русской литературе. Многие произведения его представляются документально точными, хотя на самом деле они часто порождены вольной фантазией писателя.

Вымыслы Паустовского рождались из жажды совершенства, которого он стремился достичь наперекор заурядной достоверности, наделяя свой художественный мир самыми правдоподобными приметами, настолько убедительными, что многие читатели бывали поражены, не обнаружив в реальности созданных им людей, событий, пейзажей.

В какой-то момент многие художники, создававшие подобный иллюзорный мир, начинали постигать как трагедию свой уход в него, какой бы реальной по форме ни казалась сама иллюзия. Вот что писал Паустовский:

«Я растратил свой талант на бесплодных выдумках, пытался втиснуть их в жизнь, но из этого ничего не получилось, кроме мучений и обмана. Этим я оттолкнул от себя прекрасных людей, которые могли бы дать мне много счастья.

Сознание вины перед другими легло на меня всей своей страшной тяжестью.

На примере моей жизни можно проверить тот простой закон, что выходить из границ реального опасно и нелепо. Если бы можно было, я назвал бы свою книгу «Предостережение». Предостережением для всех, кто живет в своём вымышленном мире и не считается с суровой действительностью.

...И, может быть, случится маленькое чудо, крупицы добра и правды перетянут, и можно будет сказать: простим ему, потому что не он один не смог справиться с жизнью, не он один не ведал, что говорит».

Поразительное признание. Не нужно упускать только, что эти строки (они предназначались как будто для последней страницы автобиографического цикла «Повесть о жизни» — их публикация, уже после смерти писателя, так и называлась: «Последняя страница») были написаны в 1945 году. Значит, двадцать три года жил писатель под знаком этого своего постижения. И ни от чего не отказался... Вот проблема, которая стоит того, чтобы всерьёз задуматься над нею...

Таруса живёт памятью о Паустовском. Многие её жители и сегодня могут рассказать вам о своих встречах с писателем. С Тарусой связаны его поэтические эссе «Уснувший мальчик», «Городок на реке», «Избушка в лесу», «Наедине с осенью», «Ильинский омут». В небольшом тупичке над крутым скатом к речке Тарусе — небольшой дом (ул. Пролетарская, д. 2), на котором белеет теперь мемориальная доска. От дома Паустовского хорошо видна белая церковь в Бехове на другом берегу Оки — рядом с нею похоронен Поленов.

А могила Паустовского — на тарусском кладбище. Здесь же похоронены В.А.Ватагин, Н.В.Крандиевская, А.П.Файдыш. Лучшей эпитафией Паустовскому могли бы стать его собственные слова:

«Мне хочется хотя бы маленькой, но светлой памяти о себе. Такой же слабой, как мимолетная улыбка.

Улыбнитесь мне напоследок. Я приму эту улыбку как величайший и незаслуженный дар и унесу её с собой в тот непонятный мир, где нет «ни болезней, ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная».

И ещё об одном поэте должны мы вспомнить в Тарусе. Два последних своих лета провел здесь Николай Алексеевич Заболоцкий. Он снимал две комнаты с терраской в небольшом доме на улице К.Либкнехта (№ 36), на её подъеме к вершине холма. Близко знавший Заболоцкого литературовед Н.Л.Степанов вспоминал о том времени:

«Николай Алексеевич много работал. Он переводил сербский эпос, обдумывал или писал стихи. В Тарусе была написана поэма «Рубрук». Николай Алексеевич не раз говорил мне, что ему нигде так хорошо не работалось, как в Тарусе. Работал он большей частью с утра до обеда, после обеда отдыхал, беседовал, гулял. Сидя на террасе или под яблоней, он часами мог думать, наблюдать за окружающей его природой».

Заболоцкий — поэт истинный и сложный. Часто сравнивают его с Тютчевым (при этом речь идет, конечно, не о подражательности, а о сходстве в поэтическом осмыслении мира).

Одно из лучших стихотворений Заболоцкого, «Вечер на Оке», возникшее в соприкосновении поэзии природы и поэзии напряженной мысли, обязано своим появлением тарусской земле. И не здесь ли, в Тарусе, яснее всего проявится масштабность его образного строя?